Канюк, или зимник (Buteo buteo)
Канюк. Под слабым утренним ветерком чуть шелестит
сухим листом подмороженная кукуруза: в одну ночь блеклыми и
бесцветными стали ее заросли после раннего заморозка, и в один день
высушили их солнце и ветер. По краю поля, где кукуруза уже скошена,
медленно бредет небольшое стадо, выщипывая уцелевшую траву. Между
коровами снуют десятки ласточек-касаток, подхватывая на бреющем
полете озябших мух, взлетающих перед коровьими мордами. За уже
начавшей пестреть березовой лесополосой, как два огромных останца,
высятся две скирды пшеничной соломы.
На гребне одной с осанкой
гордеца стоит темная птица ростом покрупнее вороны, в плечах -
пошире ее. Перо однотонно коричневое, а на груди будто светлая
манишка, густо заляпанная крупными пятнами. Птица словно бы
подремывает в ласковых лучах, не желая стряхивать остатки сна.
Солнце золотит макушки берез и бок скирды, но птица не
отворачивается от светила, а смотрит на ослепительный диск, будто не
понимая спросонок, почему оно встает не там, где скрылось вечером.
Заметив на обочине какое-то движение, птица
планирует туда на широких крыльях и быстро поднимается в воздух,
держа в когтях короткохвостую полевку. Тут же за ней увязываются две
белые трясогузки и, проводив ее до ближайшего столба, усаживаются
неподалеку на проводах, покачивая хвостиками, словно обсуждая
увиденное происшествие. А птица без голодной поспешности управляется с легкой добычей и как бы задумывается: а что делать дальше?
Коровы ее не интересуют, пастух на коне - тоже. Трясогузки улетают,
и в сытой сонливости закрывается то один, то другой глаз.
А солнце меж тем, согнав с земли ночную прохладу,
согревает сначала косогорчики, а потом и ровные места. У горизонта
начинает подрагивать слабенькое марево, отрывая от земли плоские
"острова", и вот тогда большая птица взлетает снова, взмах за
взмахом набирая высоту и плавно заворачивая по пологой дуге. Но на
этот раз ее замечает ворона и несется вдогонку: такая уж у всех
ворон ненависть ко всем хищным птицам - и большим, и маленьким.
Однако с местью у вороны не получается: она не успевает догнать
птицу, потому что та, поймав крыльями ток нагретого над черной
пашней воздуха, перестает махать ими и в несколько широких витков
поднимается на такую высоту, которая, наверное, пугает ворону...
Так начался последний день пребывания на родине
самой обычной от Испании до Сахалина и Японии хищной птицы - канюка,
или сарыча.
Поднявшись на полукилометровую высоту и сделавшись
в поднебесье не крупнее скворца, канюк выходит из последнего виража
и на распростертых крыльях направляет свой полет в сторону
полуденного солнца. Провожая его взглядом, замечаешь, что на той же
высоте и тем же курсом, словно по широкой дороге, там и сям летят
другие канюки, (может быть, у вороны дрогнуло сердце, когда
прикинула, сколько их там, крючконосых!). Расстояние скрадывает
истинную скорость полета, и кажется, что птицы сдерживают ее,
наслаждаясь зрелищем знакомых и незнакомых мест и картин. Но когда
силуэт того или иного властелина воздуха проносится по белому
курчавому облачку, видно, что это не медлительная прогулка, а
крейсерский полет. Иногда кто-нибудь, немного сложив
крылья, обгоняет своих попутчиков, но потом,
потеряв высоту, оказывается позади них. Может быть, все они здешние,
может, действительно просто попутчики - родом из разных лесов
Русской равнины. Их привычной добычи на земле еще достаточно, и
жизнь в гнездовых местах еще долго могла бы быть беззаботно сытной.
Однако задерживаться ради легкой охоты уже немного рискованно:
придется тратить на полет силы. А пока солнце греет днем чуть ли не
по-летнему, воздух сам донесет всех куда надо.
Искусство планирующего и парящего полета у канюка
выше, чем у многих (но не у всех) птиц его клана. Давно перестало
быть загадкой величественное парение орлов, грифов, аистов,
пеликанов в невидимых глазу восходящих потоках воздуха в горах, на
равнине, у морских побережий. На гребне отраженной воздушной волны
даже ворона может летать, не взмахивая крыльями, вдоль плотной стены
леса или над береговым обрывом. Используя ветер и отраженные от
скатов волн вихри, носятся над штормовым океаном альбатросы и
буревестники, не поднимаясь на большую высоту и все больше удаляясь
в ту сторону, куда бегут волны. В неподвижном воздухе многим из этих
аристократов неба даже взлететь трудно. Канюк же всепогоден. Он
может подняться до заоблачной выси и лететь без видимых усилий
навстречу свежему и даже сильному ветру, когда воздух над равниной
так же холоден, как и земля, и нет никаких восходящих токов.
Я видел такое не раз и много лет задавал на лекциях
по орнитологии студентам вопрос: "Может ли птица пролететь
пятьсот-шесть сот метров от точки А до точки Б, которая выше первой,
напрямую против сильного ветра, не работая крыльями?" Никто этот
вопрос и не воспринимал всерьез.
Даже угадав намерение сарыча лететь на ветер и видя
упорство, с которым птица начинает полет, сомневаешься в успехе этой
попытки. Тяжелы и напряженны первые взмахи широких и длинных
крыльев, будто тщится канюк только удержаться в воздухе, чтобы не
завалиться набок, не опрокинуться на спину. Понемногу набирает
высоту, однако с каждым отчаянным взмахом его сносит назад, дальше
от намеченной цели, будто он летит хвостом вперед.
Но в какой-то момент он круто поворачивает под
ветер, как бы отказываясь от своей затеи и сдаваясь стихии, и
несется в обратную сторону, чуть снижаясь и опережая ветер. Затем
так же неожиданно следует новый разворот на сто восемьдесят
градусов, и птица на полностью развернутых крыльях круто взмывает в
набегающем потоке, на мгновение останавливается в верхней точке
подъема и снова стремительно скользит в обратном направлении, а
разогнавшись, делает новую "горку". На скольжении она складывает две
скорости - собственную и ветра, а повернув, превращает его энергию в
подъемную силу крыльев.
1 ::
2